Покаяние

Из семейного архива. Свадьба родителейОпять собираюсь, опять прокручиваю кадры воспоминаний немногочисленные (почему немногочисленные, поймете позже), опять не могу начать. И все же…

Итак, мои родители поженились. И вся дальнейшая интрига началась именно тогда, в день свадьбы. Так и хочется забежать вперед и крикнуть: «Милые, дорогие, не вступайте в брак из жалости! Ни к чему хорошему это не приведет»

Из дошкольных воспоминаний, в которых присутствует отец, осталось совсем немного, по пальцем пересчитать. Он надолго уходил в рейс, и я видела его не часто. Из раннего детства остались еще рассказы мамы, семейные байки, в которых есть место для отца. И начну я именно с них.

Когда отец возвращался из рейса, мужское население нашей коммунальной квартиры праздновало это событие небольшим застольем. Происходило все в отсутствии женщин, и, полагаю, весьма скромно. Однако женская половина, следуя неписаным правилам, строго следила за своими мужчинами. Наши дамы пыталась выведать у меня, что происходило в  их отсутствие в нашей маленькой комнатке. «Леночка, – ласково спрашивали они – мужчины выпивали?» На что я неизменно отвечала: «Не знаю, не видела».  Откуда у меня такая партизанская стойкость взялась уже тогда?

Второй эпизод о ленинградском  метро, открытие которого состоялось в ноябре 1955 года. А 8 октября прошел первый пробный поезд по первой линии ленинградского метрополитена. В какой из дней случилась эта история, сказать не могу, но семейное предание гласит, что  отец, подхватив меня на руки, решил проехаться на новом виде транспорта.  Однако на входе стояли грозные стражи, которые пропускали только гостей и строго по пропускам. Отец быстро нашелся: «Наша мама уже прошла,  мы отстали, а пропуск у нее».

Сейчас пришла в голову мысль: а может быть именно здесь корни моей любви к авантюрам?

Помню, как однажды мы с ним  выбирали подарок для мамы. Я – несмышленыш – предлагала разные варианты, которые привлекали меня своим ярким цветом, или еще чем-то непонятно праздничным. Отец соглашался, что это красиво, но все время отказывался от моего выбора. В конце концов, тяжело вздохнув, он сказал: «Да, нет, все не то. Маме так трудно угодить!» Тогда я не поняла почему, но этот эпизод остался в памяти.

Позже, я поняла, как прав был отец. Угодить маме было практически невозможно.   Уже взрослая я ловила вскользь брошенные ею слова: «Мне бы очень хотелось!», «Мне так нравится!», я «выпрыгивала из штанов», чтобы ей понравился мой сюрприз. Но мои подарки оказывались невостребованными. И не потому, что она была капризная и избалованная, просто видимо я не смогла «услышать» ее.

О следующем воспоминании из детства  я уже писала, но не смогла найти где, потому повторюсь. Отец тогда приехал в отпуск, а я, как часто тогда бывало, простудилась. Сопли до пола, и я шмыгаю носом,  не переставая.

Громкий и сердитый  окрик отца отучил меня от этой привычки, но отчетливо помню, как я вся съежилась от страха. Помню свою позу, в каком месте нашей крошечной комнаты я находилась, и даже куда я в полном оцепенении уставилась взглядом.

Отец был человеком вспыльчивым, мог и пошуметь, часто оправдывался тем, что у него голос такой, потому как артиллерист. Но из песни слов не выкинешь: к моим страхам, заложенным мамой, добавился еще один.

Справедливости ради стоит отметить, что отец дальше крика не шел, в отличие от мамы.  И просто он меня очень нежно любил.

Мы с папой. 1955 годКогда я родилась, он даже бросил курить, хотя к тому времени его стаж курильщика насчитывал не один десяток лет. Жаль, что его любовь я поняла слишком поздно. Но и этому есть объяснение.*

*Все мои теперешние слова – результат долгих  размышлений, сопоставлений, анализа прошлого. Это мое нынешнее видение тех давних событий. Вполне возможно, что через некоторое время и эти выводы претерпят переосмысление и изменятся, но сегодняшний взгляд именно таков. И еще одно замечание: в моих словах нет ни капли осуждения. Не знаю, что тому причиной – свойство ли характера, помнить хорошее больше, чем плохое, или умение все подвергать анализу (это уже от мамочки), рассматривать с разных сторон, и находить объяснение и оправдание многим поступкам. Так или иначе, прежние обиды остались в прошлом.

Мама рассказывала, что когда я была совсем маленькой, отец очень легко мог меня рассмешить. Я заливалась звонким колокольчиком, тогда, как обычно, с мамой была весьма серьезной особой. Мама говорила, что даже ревновала меня к отцу. Боюсь, что в последней фразе слово «даже» лишнее.  Скорее всего, она «очень» ревновала.

Прошло не так много времени, и ревновать уже не было надобности. Не думаю, что мама сознательно убивала детскую любовь, но факт остается фактом: любовь переросла в жгучую ненависть.

Вот я и сказала это слово, впереди будет еще горше.

Когда я пошла в школу, мама настояла на том, чтобы отец списался на берег, и жил постоянно с нами. Еще один не обдуманный поступок. Не знаю, как сложилась бы дальше вся наша семейная жизнь, если бы отец продолжал работать в Арктике. Увы, истории не свойственно сослагательное наклонение.

Во второй класс я уже пошла в новую школу. Мы получили, наконец, квартиру. Свою КВАРТИРУ! Правда, вместе с нами жила еще мамина сестра с дочкой (мы с двоюродной сестрой погодки), но это уже другая история.

После темной, без единого окна, девятиметровой комнатушки, две смежные комнаты в новом доме, который еще не называли хрущевским, балкон, ванна – это же верх комфорта! Помню, как вернувшись из деревни после  летних каникул, с восхищенным удивлением рассматривала все это великолепие.

Не могу сказать точно, были ли такие воскресенья обычными, или просто один день врезался в память, но нередко вспоминается общая воскресная уборка, когда дружная семья весело наводит порядок в доме. Тогда рабочая неделя была шестидневной, и единственный день посвящался или уборке, или прогулкам.

Помню лыжную вылазку, когда я шла вслед за уверенно прокладывающим лыжню отцом, а мама все время отставала. Мы останавливались, чтобы подождать ее и отец слегка подтрунивал над ее неумелостью. Возможно, из-за этих шутливых замечаний, больше таких вылазок я не помню.

Мама считала себя остроумной. Безусловно, язычок у нее был острый. Но сейчас я понимаю, что ее «подначки», как она называла свои, часто совсем небезобидные замечания, были достаточно едкими и обидными. Тогда же я маму боготворила, и не видела этого. Шутки отца были намного человечнее.

Достаточно часто по воскресеньям мы выезжали в ближайшие пригороды – Пушкин, Павловск. В те годы были замечательные однодневные путевки, которые давали возможность провести целый день на природе, а заодно и посетить музеи. Завтрак, обед, прокат лыж, коньков и финских саней, аттракционы, экскурсии – все включено, как сказали бы сейчас. И стоимость таких путевок была вполне доступной. Но это так, к слову.

С момента написание предыдущего поста я так и эдак прокручивала воспоминания, пытаясь поймать тот момент, когда появилось у меня это недоброе чувство к отцу. Не нашла.

Вот и сейчас воспоминания теплые, душевные. А я все не могу подойти к тому, что требует покаяния. Может быть, я сознательно оттягиваю этот миг? Или мне просто хочется сказать то, что я не успела, не только сказать, намекнуть тогда, когда отец был жив?

Все шло потихоньку, незаметно  и, оглядываясь сейчас назад, не вижу  (или в силу свойств памяти забыла) ключевых моментов смены полярности собственных чувств.

Но, видит Бог, мне сейчас так тепло, так светло стало от этих воспоминаний. Почему же я не сделала этого раньше?!!

Не хочется идти дальше. Но надо. Я обещала. И себе, и отцу.

День, когда родился мой брат, я помню очень хорошо, да я была уже и не маленькой – почти одиннадцатилетней. Я не видела его до этого ни разу таким счастливым (а может, не понимала). И после этого дня уже не вспомню на его лице ни счастья, ни веселья. Хотя, повторюсь, память – избирательна, а хронику событий тех лет уже не отследить.

Брат родился! Ленинград, Московская площадь 1965Когда маму выписали из больницы, и она оправилась от тяжелых родов, мы отправились в гости к моему деду. Надо сказать, что, несмотря на достаточно холодные отношения, семейные ценности чтились, и большие события отмечались всей фамилией.  Домой мы возвращались пешком, на улице какой-то парень ругался с девушкой. Ругался очень не хорошо, бить не бил, но все шло к этому.

Отец нас оставил, подхватил девушку и попытался увести подальше. Парень полез в драку. Мы поспешили уйти, а отец отстоял незнакомку, втолкнул в троллейбус, и собственно спас ее от весьма неприятного инцидента. Этот случай показал мне отца совсем с другой стороны. Его искреннее желание прийти на помощь, чувство справедливости вызвали во мне бурю чувств. Появилось искреннее уважение.

И, тем не менее, в семье уже была трещина. Опять же не знаю, что было причиной, тяжелое материальное положение, частые болезни отца (после того, как он осел в Ленинграде, он очень часто болел, питерский климат явно не шел ему на пользу), но скандалы в доме стали нормой. Все реже были общие дела, все чаще противостояние – мама с детьми с одной стороны, отец с другой.

Но еще раньше в щекотливых ситуациях мама стала говорить одну фразу, которая, как я понимаю сейчас, и начала подрывать авторитет отца: «Папе об этом говорить не будем».  «Щекотливыми» в данном контексте были вопросы, связанные с моими проблемами, или проблемами брата. И это были необязательно какие-то наши провинности.

Через некоторое время стала обычной такая картина: мы с мамой на кухне готовим, чирикаем, выкладываем свои секреты, открывается дверь – вернулся отец, нас с братом, как ветром сдуло.

И что интересно, через некоторое время некоторые из наших секретов становятся известны отцу, и начинается, если есть повод, очередной скандал.  При этом как-то получается так, что мы даже не пытаемся понять, как наш секрет перестал быть тайной. Мама всегда была вне подозрений. Тем более что в адрес мамы высказывалось так много недобрых слов, что хотелось в первую очередь защитить ее.

Когда брату было года четыре, он с прямодушной простотой спросил: «Мама, а почему ты не разведешься с папой?» Мама стала говорить какие-то правильные с ее точки зрения слова, но я сейчас полагаю, что на самом деле была не одна причина. Здесь и жалось (опять же), и неуверенность в себе, и страх остаться одной. Разведенные женщины в то время были не в чести, по крайней мере, в понимании мамы женщина с мужем имела лучший общественный статус.

Трещина становилась все шире и глубже. Брат откровенно ругался с отцом, я его тихо ненавидела. Я не смотрела в его сторону, я с трудом называла его папой, и то в самых необходимых случаях.  Однажды он с ужасающей горечью сказал: «Хоть как-нибудь назови меня! Пусть чертом, но назови!»

Внимательная к людям, я почему-то всегда забывала про День рождения отца. И мои редкие открытки он хранил в своем альбоме, как настоящую драгоценность.

Отец был очень хлебосольным, радушным хозяином. Не накормить гостя, не угостить чаркой – для него было недопустимо. Все, что было в доме, ставилось на стол, хотя богатой нашу жизнь назвать было нельзя даже в малом приближении.

Гости приезжали и приходили к нам, когда никакого лада в семье уже давно не было. И тогда мама и отец, объявив негласное временное перемирие, изображали из себя крепкую семью. Отец при этом расцветал, достаточно много говорил, показывал гостям, что полезного он сделал в доме и рассказывал о новых планах.

Семейный альбом: Гости пришли. Застолье. 1970-еНо гости уходили, и он снова оставался один. Мы же начинали злословить по поводу его грандиозных планов, о которых он всем рассказывает уже не первый год, но дальше рассказов дело почему-то не идет.

Не понимали мы, глупые, что не для кого ему было воплощать  в жизнь свои искренние замыслы. Стимул был зарыт нашим же к нему отношением. И болел он все чаще, и серьезнее, наверное, тоже от обиды и одиночества.

Я ненавидела свою фамилию, потому что это была фамилия отца. Ненавидела до такой степени, что даже сказанная шепотом, она заставляла меня вздрагивать от неприязни. Я мечтала выйти замуж, чтобы распрощаться с ней окончательно.

И замуж я вышла назло и вопреки всем доводам и уговорам.

Но, что интересно: фамилию я не сменила! Я так и осталась Еленой Асташкевич. Более того, я очень ее люблю, и горжусь ею.

После того, как я стала матерью, мое отношение к отцу стало меняться. Я смогла смотреть на него несколько со стороны, потому что и без того нелегкий его характер, мы всеобщими усилиями смогли испортить до такой степени, что изменить что-то было, наверное, невозможно.

Забегу немного вперед. Когда отец умер, мы нашли его дневники. Сколько лет он их вел, не знаю, но первый, помнится, был еще времен добрачных. Я открыла его на первой странице, и прочла: «я чувствую себя одиноким затравленным зверьком…» Мне стало страшно. Я отложила старую тетрадь в сторону с уверенностью, что наберусь смелости, и обязательно прочитаю все записи отца. Не случилось, увы. Дневники исчезли…

Понимаю, что наша дружная тройственная коалиция – мама, дочь и сын – сделала все возможное, чтобы «затравленный зверек» так и остался одиноким. Кто ж тут сохранит присутствие духа и покладистый характер?

Семейный альбом: Семья. 1970-еКогда я уже была замужем и жила отдельно, мама, уезжая в отпуск, поручала мне навещать отца в ее отсутствие. В эти редкие встречи появилось взаимопонимание. Наши тогдашние разговоры – драгоценные мгновения наших добрых отношений, начало дружбы, которая продолжилась, как это не парадоксально звучит, только после смерти отца.

В последние годы у отца очень болели ноги. Он продолжал ходить на работу, но уже с палочкой, а вечером делал ванночки, компрессы, растирался всевозможными мазями. Осенью 1985 года ноги ему отказали. Операция не помогла, и он ушел с работы уже навсегда.

Весной они с мамой уехали в деревню, где лет пять назад купили дом. Мы заказали машину, погрузили отца. Он полулежал на заднем сидении и смотрел на меня в последний раз. Мне кажется, что мы оба уже тогда знали это. И это была наша тайна. Тем не менее после их отъезда я упрямо не притрагивалась к венику, зная, что подметать в доме после отъезда не к добру.

В ту ночь, когда отец покинул этот мир, мне снился очень красивый сон. Сон яркий и радостный, но почему-то уже во сне я знала, что отца больше нет. Утром, собираясь на работу, я все медлила с выходом, ожидая звонка. Позвонила тетушка, когда я была уже на работе…

Семейный альбом: ОтецМама рассказывал, что последние двое суток он был без сознания, а последние несколько часов, в забытьи, все кричал: «Лена! Лена! Перестань! Не надо биться головой о стену! Лена! Лена! Лена!»

Похоронить себя отец велел в костюме, на котором осталось пятно, оставленное когда-то ручонками тогда еще маленького своего сына…

Однажды, когда отца уже давно не было в живых, когда мама уже была бабушкой, она бросила мне упрек за то, что я развелась с мужем: «Я же, несмотря ни на что, сохранила семью!».

Как же мне хотелось спросить ее, кого она сделала счастливее своим самопожертвованием? Мы, дети, которые участвовали в войне на одной стороне, не внимая доводам другой? Себя, уходящую на изнурительную работу, чтобы только не оставаться дома? Отца, который жил и умер одиноким в большой семье?

Неисповедимы пути Господни. Нам даются испытания ради нас же самих. Мы можем понять их и принять, а можем обвинять кого угодно, и жалеть себя. Я не обвиняю никого. Я знаю, что мама, моя нежная, добрая мамочка хотела, искренне хотела, только добра, всем без исключения. Я знаю, что отец давно простил нас, и помогает  до сих пор в самые тяжелые минуты нашей жизни.

Говорят, что я похожа на отца. И фамилия у меня все та же – Асташкевич. И сын мой носит эту же фамилию.

Портрет моего сына

Портрет моего сына. Художник Татьяна Решетникова

И зовут его, как и деда – Павел.

P.S. Продолжение рассказа об отце.

Из Лег-кого архиваЭти горькие размышления были опубликованы в утраченном блоге «Лег-ко!». Публикую без изменений с комментариями того времени.

Мария Анашина:  

Читала со слезами на глазах. Так часто при жизни дорогих нам людей мы уделяем им слишком мало внимания. И только после их ухода сполна осознаем это. Но, быть может, так и надо было? Мы друг другу и учителя, и ученики… 

Ms Legko (она же imho, она же Елена Асташкевич): Как это здорово, Маша!”Мы друг другу и учителя, и ученики” – ты нашла, пожалуй, самые верные слова. Спасибо!

Юльчатка

Невозможно слышать твою историю, Лена, и не находиться рядом. Понимаю, насколько тяжело носить в себе груз, если он тяжел. Но он становится легче, когда появляются светлые моменты. А они есть и немало. Спасибо, что переложила на нас хоть чуточку боли, теперь тебе легче, родная..

Ms Legko: Спасибо, Юленька! Спасибо тебе…

Елена

В каждой избушке свои погремушки… Встречала семьи, которые создавались без любви, и жили всю жизнь, скучали потом, когда кто-то уходил навсегда. Всякое случается…
В каждом из нас есть ангелы и демоны. Совершенным быть – неинтересно даже. Вот и вырывается порою нечто из нас, а дети видят, запоминают. И мамочки наши не всегда идеальные воспитатели. Это нормально, у всех разное случается. Мы действительно учителя и ученики друг другу – прекрасная мысль! . Остаётся простить всех и себя саму. В новые семьи, в будущее, нести только добро и свет. И любить, любить наших несовершенных ушедших близких. Они уже нас простили. Это ужасно больно, когда изменил бы что, да никак уже не сможешь. Хорошо, что ты рассказала свою историю, весь день я думала о себе, о своих похожих моментах. Леночка, всё хорошо!

Ms Legko: Конечно, Ленок, конечно, все хорошо. Я это знаю точно. И отец меня простил уже давно. Спасибо тебе!

Кристина

Почему-то кроме двух слов “Какой ужас” мне сказать нечего…
Многие семьи так живут без душевной теплоты, без понимания,но здесь наверное еще откладывает свой отпечаток эпоха.Очень уж какая-то печальная история получилась…Ответить

Ms Legko: Кристина, на то оно и “Покаяние”…

Madam Internet

да, Лена, читаю и вижу мою семью. Как много боли я тоже вынесла. Мама не любила папу. Вышла замуж после войны, потому что надо было .. Эх.. Уплакалась вся. спасибо!

Ms Legko: Наташа, я думаю, что тогда много браков случалось именно потому, что многие мужчины остались там, на войне. И в таких браках по необходимости, пожалуй, не было бы особой трагедии, если бы люди умели (или хотели) жить без любви. Но воспитаны-то были по-другому: и в шалаше рай, но с МИЛЫМ!

Ольга

Лена…. я просто помолчу…

Ms Legko: И я… Понимаю…

Светлана

Елена, спасибо вам, что вы это рассказали (и мне кажется, вы очень правильно сделали). История из тех, которые надо озаглавить: “Будьте бдительны”. Какое счастье, что взаимопониманию вы открыться успели – это просто счастье, что это случилось. Вы успели при жизни дать отцу то, что ему было очень нужно – мне кажется, для этого достаточно и одной секунды (конечно, здорово, когда всё благополучно, и человек живёт в счастье, но если не так – эта секунда содержит целый мир).

Ms Legko: Светлана, спасибо! Ваш комментарий тронул до комка в горле…
Я не думала о “заветной секунде”, и, пожалуй, вы правы – отец ее принял…
 

Елочка

Тяжело читать такие истории, но они дают возможность пересмотреть и свое детское отношение к родителям. У меня тоже отец был со сложным характером, мы с ним все время спорили по каждому поводу. Сейчас я понимаю, что ему – идеалисту, хотелось классическую дочку – послушную, красивую, успешную, работящую, спортивную. А я была не такая, а он не мог ничего изменить, пытался навязать, заставить и натыкался на мое упрямство вопреки всему. Так и жили, часто не слыша друг друга, но всегда я знала, что папа меня очень любит и это до сих пор меня греет.

Ms Legko: Это так здорово, Елочка, когда ПОНИМАЕШЬ и когда можешь простить. Увы, многие и многие проходят длинный путь, чтобы прийти к этому.

© Елена Асташкевич, imho-live.ru

Вам понравилось? Поделитесь с друзьями!

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

комментариев 8 “Покаяние”

  1. Очень трогательно, пробирает до души прям…

  2. Очень грустно. Грустно от того, что люди часто не понимают друг друга, иногда даже не пытаются это делать, а когда наконец начинают понимать, то уже поздно.

  3. Я до сих пор помню тот рассказ в блоге «Легко», когда ты с нами поделилась своими переживаниями и размышлениями о прошлом. Сложно сказать что-то определенное, даже вам было непросто понять самих себя. И недосказанного в те годы было, вероятно, много… Знаешь, Лена, почему-то больнее мне думается о твоем отце. Я даже анализировать не хочу, но его мне жальче, прям до слез. Семья — это бывает так сложно…

  4. Очень трогательная и грустная история. К сожалению, так и современных семьях бывает, когда люди становятся друг другу чужими и чувствуют себя одинокими. А когда и дети вступают в один из лагерей, то вообще грустно становится.

    • imho:

      Да, Екатерина, такие истории печальны…

      Екатерина, обратите внимание: я не смогла оставить комментарий на Вашем сайте.

Написать комментарий